О Романе Максимовиче Цебрикове». Часть 2

В прошлой заметке я писал вкратце написал о жизни нашего с вам замечательного земляка -Романе Максимовиче Цебрикове.
Вот небольшая выдержка из книги о нем, которую я хотел бы издать:
«… На последних до Харькова станциях были немалые остановки; но за всем тем поутру на второй день сего годового праздника увидел версты за две позлащенные главы соборной и других церквей родины моей. Какими я в то время объят был чувствованиями после двадцатидвухлетнего отбытия моего из места, где я родился, того я вам не в состоянии выразить словами; одно только то еще припомнить могу, что находился тогда, при многих взбивчивых мыслях о прошедшей жизни моей, в самом томном расположении души и сердца. Въехавши в город, увидел в нем большую перемену в строениях; меня немало удивило множество каменных домов, где прежде стояли одни только деревянные. Уже не представилось взорам моим ни одной деревянной церкви, коих было еще пять, когда в последний раз с моею родиной расстался. Так-то многое переменилось в наружном виде сего города чрез двадцать два года; и сие только во время проезда моего чрез оный заметил я, но, поживши с неделю, и гораздо еще большие увидел перемены в строениях, улицах и прочем.

12640458_1656163284601009_1514248774261609235_o
Между тем очутился я во дворе брата моего: вошед в комнату, вижу прекрасную девицу; она спешит ко мне на встречу – обнимаемся; произносит: дядюшка, мы вас ожидали всякую минуту, получивши последнее письмо ваше о выезде вашем к нам из Петербурга. Тут выходит из боковой горницы брат мой, высокий, сухощавый, устарелый, отдыхавший после заутрени; здравствуй, говорит он, любезный брат, – здравствую; – обнимаемся, целуемся, проливаем слезы радостные, слезы свидания, слезы вкупе и горестные, воспомянув при том о потере наилучших в жизни друзей наших; супруг бесценных, оставивших свет сей в одном месяце марте и скончавшихся чрез десять дней одна после другой. Среди сих первых наших объятий и слез входит другая племянница, столь же прекрасная, как и первая наперед явившаяся, летит ко мне в объятия. Брат мой говорит мне, это меньшая дочь моя; да позовите старшую Вареньку: где она, пусть оставит свою экономию столовую. (Они все три имеют по домоводству очередные дни свои.) – Предстает, наконец, и третья, милая, любезная, скромная девица, – и те же восторги, те же восхищения, те же опять слезы: – матушки, тетушки нет уже на свете!!! Велел разбудить брат и малолетних своих трех сыновей, моих племянников; и опять обнимания, целования, слезы; тут я вспомнил и о своих малютках, провождающих праздники без меня, без матери! Потом волнения душевные мало-помалу утишились: тогда я с большим удовольствием и вящим спокойствием духа мог рассмотреть милых моих племянниц и племянников; живая радость разлилась в сердцах наших, были мои, почему не мог я поспеть к первому дню праздника Рождества Христова, веселость изображалась на лицах у нас; потекли из уст речи, оживотворились разговоры: первые; потом их общие; всяк на перерыв вещал свое, повторял то, что токмо полнота сердечных чувствований заставляла сказать, изразить, дополнить речь другого. Подан чай; – и тут все три племянницы старались мне угождать наиприятнейшим образом, изъявлять ласки, говорить, повествовать, судить; брат и я довольно смеялись простодушному их многоречию; живость их юности утешала нас; но приятность и легкость изражений пленяла меня. Малютки племянники также не преминули кой-что лепетать и говорить о своих отсутствующих братцах, о свидании с ними и проч. Словом, беседа сия наша походила на собрание многочисленное пиршествующих; но члены сей нашей беседы состояли из одних только кровных, давших свободу действию душевных ощущений своих, какие только можно было выражать на словах, без всякой связи и самомалейшего принуждения…»

Специально для фундации «Харьков манящий»
Искренне ваш — Андрей Парамонов.
Не бойтесь идти в архивы и они ответят вам взаимностью